Хвала тем Высшим силам, которых люди называют Богами и в зависимости от религии наделяют различными имена, но эти несколько часов крепкого, измученного переживаниями сна прошли без сновидений. Еще только не хватало метаться и вздрагивать, видя перед собой неясные образы и непонятные сюжеты, которые обязательно вымотают и не дадут спокойно отдохнуть.
А вот пробуждение давалось совсем непросто - оттенок прикосновения, тепла кожи, дыхания, едва различимый аромат туалетной воды... Этот запах?
Через силу заставив себя  приоткрыть синие глаза, Хик ожидал, что сейчас придется зажмуриться от яркого света, но на его лицо падала тень. Тень от, склонившегося и улыбающегося ему, самого дорогого человека на свете.
- Ты... - разлепив глаза и по-детски протерев их кулаком, Каоин убедился, что это не сон, это действительно Артур. От сумасшедшего вихря эмоций, что взвился в душе разноцветными лепестками полевых цветов, даже на секунду закружилась голова, и несколько томительных мгновений он просто смотрел в эти глубокие серые глаза, все еще не веря. Чуть присев, Хик отчаянно обнял любимого обеими руками, прижимаясь к нему и, закрыв глаза, вдыхал аромат светлых волос, до боли знакомого парфюма и ментола от сигарет. Зажмурился, чувствуя как больно бьется в груди сердце, пытаясь вырваться из клетки ребер и остаться у немца навсегда. И лишь через полминуты, найдя в себе силы чуть отстраниться, чтобы видеть его лицо, он тихо проговорил.
- Я звонил тебе ночью несколько раз. Куда ты исчез?...
Когда был так нужен...
- Почему ты... Оставил меня?... - взгляд чуть посерьезнел, но в голосе не было и тени упрека или обиды - она выветрилась при виде немца, заперев эту боль глубоко в сердце. Во всяком случае пока.

- Прости меня, я обязан был остаться... Но я должен был.
У него была причина. Веская и бескомпромиссная, как Хик и думал. Ками-сама, как же сейчас Артур смотрел на него... С такой откровенной любовью, обожанием, влечением, что хотелось разлететься на осколки, лишь бы стать для этого человека хоть чем-то значимым в жизни. Но.. Разве он не стал. Взгляд - как открытая книга, в которой читалось все. Он любил историка. Любил, любил, наконец-то и он его любил... Год страданий, мук, одиночества и боли, все отдать, все ему, лишь бы он любил его.
Хриплый выдох, в котором заключалось его имя, прикосновение губ к обнаженному плечу, пальцев к коже. Господи... Когда Хик дрожал так в последний раз? От него не укрылся полный восхищения взгляд на так пошло открытое тело, и это заставило чуть покраснеть, ибо быть шлюхой в глазах любимого не хотелось. Но дрожь Артура и последующая его недвижимость в плече заставили екнуть сердце и пропустить удар. Вновь все стало понятно без слов. Кевин. Кевин Стюарт, его неудавшийся насильник. Его попытка изнасиловать Хикару смогла вызвать в Артуре те чувства, которые он сам бы не открыл никогда. Почему же только подвергаясь опасности и имея возможность потерять, мы осознаем всю ценность самого дорогого для нас? Это кольнуло, но сгладилось секундной беспомощностью, брешью в броне возлюбленного.
Тонкие пальцы зарылись в волосы, мягко прижимая его к себе и почти не думая о своем развратном виде, тихо прошептал.
- Спасибо, Артур... Спасибо, я... так испугался... И я молился, чтобы ты помог мне... Ты... - тихий всхлип, воспоминания об этом кошмаре ударили в голову, заставляя чуть сжаться и вновь выдохнуть, - Он больше не тронет меня?... - и больше не нужно вопросов. Им не нужны они - без слов, на уровне чувств, они понимали друг друга. Не нужно подробностей и деталей. Все равно. Ему он доверял без оглядки, безрассудно, бесконечно.
Ласково взял в ладони его лицо, приподнимая на уровень глаз и тихо шепча в губы
- Я люблю тебя, Артур... - нежный, немного робкий и искренний взгляд в серые глаза. Признание от всего сердца, голое, откровенное, какой он сейчас перед ним. Беззащитный и открытый. И тут же глаза расширились, вспоминая, какое сейчас историк чудовище, заставившее отвернуться. - Я сейчас такой... - дрогнувшие на щеках пальцы, закушенная губа.
Урод... Не смотри на меня, Артур...

Ни одного ответа на поставленный вопрос - как это похоже на него. Может потому, что на них и не требовалось ответа, либо Крамм просто не хотел отвечать. Не суть. Хик был готов принять эту недосказанность, сдержанность и некое хладнокровие. Все люди-то разные, а Артура он любил именно таким какой он есть и не хотел ничего в нем менять. Не слишком ли утопичные мысли? Может быть, может быть. Но когда сильные руки стали поглаживать спину, мягкие губы прижались в поцелуй и горячее, Господи, его тело всегда горячее, прижалось к груди Хикару, он уже не мог думать ни о чем. Мысли вылетели в трубу, растаяли снежинками на солнце и исчезли в этом восхитительно-сладком поцелуе, который не хотелось прерывать и...
Черт, не думай об этом, не смей!
Хик уже был готов двусмысленно провести пальцами по груди немца, протяжно провести языком по губам и открыть глаза, чтобы посмотреть на него так, как еще ни на кого не смотрел, как вдруг...
Нет, нет, не отпускай, не сейчас, Артур!...
- Ты чертовски красив, Хик. А мне сегодня целый день работать...
Ну конечно, естественно. Как это, черт возьми, глупо, вот так нафантазировать себе невесть что, только чтобы в очередной раз удариться о грешную землю. Ноздрей коснулся запах ментолового дыма, без согревающих объятий стало холодно и историк обнял себя за плечи, покачав головой.
- Я в порядке. Безусловно, Санд устроит дикий скандал по поводу моего внешнего вида, но преподавать я сегодня буду. А репетицию отменю, ибо скакать по сцене и голосить я точно еще не готов. - кивнув, он взял с пола аккуратно сложенную с ночи стопку своей одежды и посмотрел Артуру в глаза. - Тогда я буду ждать тебя... - тихо, чуть-чуть покраснев, но глаз чудом не отводя. И тут же добавил, кивнув на свои шмотки, - Отвернись, пожалуйста.

Хик откинул плед, быстро надел нижнее белье, носки, джинсы и ботинки. Помедлил, прежде чем надеть рубашку. Светлые и бесконечно грустные глаза Канамэ будут сниться ему не одну ночь, терзая душу болью, а голову - галлюцинациями. Жизнь становится подобной песочным часам: вроде песка много, да он чернеет и вообще стекло слишком хрупко. Молча застегивает пуговицы, погладив мягкую ткань и расправляя рукава. Белая, не дешевая, красивая, чуть широковата в плечах, но это уже из-за особенности фигуры Хика. И по длине хороша. Зажмуриться, отогнать мысли прочь, далеко, навсегда. Каоин ни в чем не виноват перед Канамэ. Ни в чем. И просто будет молиться, чтобы милый и такой прекрасный человек нашел свое счастье в этой жизни.
Хикару никогда не сможет никого любить также, как любит сейчас Артура. И он не может донести до него смысл этих слов, всю их искренность и серьезность. Это не любовь, это что-то... маниакальное? Неизвестно. Но у них неравенство чувств и эта разница чувствуется, от нее невозможно отделаться и Артур вообще не виноват в этом. Да, чтобы перейти на новую ступень, ему пришлось пережить вероятность изнасилования своего любимого человека, но что же это получается, что только это смогло сдвинуть с мертвой точки немца? Как-то несправедливо...
- Хик, я люблю тебя. Если я причиняю тебе боль, не молчи. Мне важно знать.
Объятие, вновь тепло. Тепло именно в физическом плане, но не в моральном. Причиняешь, Артур... Она притупляется, стирается, становится невидимой, когда немец его целует, делясь своим жаром и... желанием? Но не исчезает. И неизвестно, исчезнет ли.
- Хик, признайся, что ты боишься, что и он рассматривает тебя лишь как объект для секса, как и все мужчины. Он хочет тебя и ты это знаешь.
Вновь сжался в его руках от несуществующего холода, прижался к широкой груди, ища защиты от самого себя, и закусил губу, чтобы не чувствовать противного кома в горле. Почему все так? Почему так больно быть рядом с ним? Все же хорошо...
- Я не люблю тебя, Артур... Это чувство, что я испытываю к тебе, гораздо сильнее чем любовь. Жаль что я не могу дать ему названия... - пойми же меня, Артур! Пойми как много для меня это значит! Вдох, выдох, губы прижимаются к подбородку немца, а глаза поднимать нет сил - ресницы придавило мертвым грузом тоски. - И ты...Был мне необходим сегодня ночью...Как и каждую ночь в моей бессмысленной жизни... Прости меня...
Выдох. Руки обнимают немца за шею и он встает на носки, чтобы отчаянно, крепко, глубоко и жадно целовать его и хоть как-то убить в себе это одиночество, самое страшное, какое только может быть: одиночество в руках любимого человека.

...Но не получается... Даже в поцелуе, даже в объятии, когда Хик, казалось бы, все взваливает на себя, он чувствует, что Артур закрыт для него. Закрыт не смотря ни на что. Неравенство чувств, столь острое, столь болезненное для обоих, что даже отчаяние становится одним на двоих, их общая тайна, их общая трагедия. Безмолвная, бесконечная... непобедимая.
- Я люблю тебя. Если тебе нужно время, чтобы осмыслить это, я подожду. - говорил ему немец той ночью, у больницы.
Это тебе нужно время, Артур...
Васильковые глаза смотрят в одну точку, не мигая, так долго, что само время застыло, не решаясь крутить планету, вдыхать жизнь в ее обитателей, двигать их навстречу своим судьбам. Тонкие пальцы успокаивающе поглаживают светлые волосы, унимая то ли свою, то ли дрожь любимого. Холодная, пресная, бесцветная капля скользит по щеке к подбородку и почти решившись сорваться в пропасть, была перехвачена ладонью, что настойчиво и сильно стерла ее, будто пытаясь втереть в кожу. Хватит слез, хватит шагов отступления, хватит страха. Хикару готов принять Артура таким, какой он есть, с теми чувствами, которые немец к нему испытывает. Лишь бы ему не было больно. А ему больно. Как маленькому мальчику с ледяным сердцем в детской сказке, где так много взрослой правды.
- Мой милый Кай... - так тихо, будто это прохладный ветерок шепчет за окном, - Я буду ждать тебя. Сегодня, завтра, через неделю, месяц, год... Приходи, когда захочешь меня видеть. Я буду ждать тебя, даже если ты не придешь, - мягко разжал руки немца, помогая ему подняться и по очереди, нежно поцеловал его ладони. Тихий, ровный, нежный голос. Сердце болит так пронзительно, что даже нет сил закрываться от этих мук. И нет сил реагировать. Лишь только стремиться к инею серых глаз, чтобы растопить его поцелуями, либо перестать дышать от холода.

Отойдя от немца, Каоин молча взял лист бумаги с его стола и ручку. Размашистым каллиграфическим почерком написал: " Сегодня отменены все занятия по истории. Профессор Каоин " и его размашистый вензель снизу, рядом с датой. Вновь развернувшись к любимому, Хик медленно подошел и только чуть тронул поцелуем его губы, лишь на секунду коснувшись их прохладой губ.
- Я буду ждать тебя... Столько, сколько потребуется.

Прямой, неотрывный взгляд. Никакого ответа на поцелуй. Кивок и опущенные ресницы. Горькая усмешка на тонких губах. Молча развернулся и вышел из кабинета.
Ками-сама... Какой же ты идиот, Хикару... Какой еще Кай, какое "я буду ждать тебя всегда"? Наивный, законченный романтик с верой в сказки, лютую ненависть и святую любовь, тьфу! Аж противно. "Я позвоню после пар. Если будешь в настроении, я заеду" - вот тебе сказка. Снова нараспускаешь соплей, напридумываешь себе иллюзий и тешишься ими до нервных срывов. Фетешист проклятый, только бы трагедию разыграть, да в лицах, да в нескольких действиях. Противно. Пойди и застрелись, наконец, ничтожество!

Выйдя из коридора, Каоин уверенным шагом пошел по пустому коридору прямиком к расписанию. Проклятое и так некстати вновь возникшее головокружение заставляло взгляд немного прыгать при ходьбе. Так, второй курс филологов, отечественная литература. Проще простого. Уверенный кивок и треск разрываемой бумаги на весь коридор. Скомкав лист, он выкинул его в урну и направился к своему кабинету. к черту сидеть дома. Он не слаб, не беспомощен, не тряпка. Сидеть послушной женой и ждать его звонка? Ну уж нет, к чертовой матери такое! Схватил полуразбитый телефон и выключил его. К черту такое! А после пар - репетиция до ночи и плевать на все!
Взял необходимые бумаги,  причесался и ужаснувшись отражению в зеркале, направился на пару.
Не терпеть сострадания,
Не испытывать жалость.
Это - все что мы можем,
Что нам делать осталось..

>>>>>Коридор 1 этаж

коридор 1 этажа -->

Ласково закрыв за собой дверь (мебель не виновата, но часто попадается под горячую руку, как упавший с крыльца мальчик лупит по нему ручонками в обиде на то, что неловко оступился и больно ударился), кайл без лишних слов наотмашь дал обернувшемуся немцу звонкую затрещину. На реакцию тот не жаловался, но пока ошарашенно моргал ресницами, Андерсон нежно придавил его к столешнице, заломив за спину руку. Он умел быть резким и жестким, когда того требовали обстоятельства, а они сейчас не просто требовали.
- Да, мон шер, я не он. И он не я, иначе ты бы никогда не был с ним вместе, - мягко провел языком по раковине уха, отводя в сторону светлые волосы и не обращая внимания на попытки немца вырваться из-под него, - Ты забыл одну вещь, и я тебе напомню. Он, этот рыжеволосый мальчишка, не сможет пережить то, что ты сделал со мной четыре года назад и с его студентом этой ночью. Да, Стюарт был пьян, да, он мерзостный ублюдок, но ты не имел права к нему прикасаться. Профессор почти одного с тобой возраста, он не девчонка-одуванчик, чтобы ты за него ломал людей и его ломал за свои амбиции. Ты слышишь, что я тебе говорю? - рука Кайла скользнула по плечу, по бронзовому предплечью, переместилась на талию и дальше под тонкую ткань, по груди и подобравшемуся животу, замерев в нескольких миллиметрах от пояса брюк. - Я ли был бы неправ, уничтожив тебя как месть за то, что ты со мной сделал? Почему я этого не сделал? Отвечай мне, - язык скользнул по мочке уха и очертил линию подбородка. Крамму не хватало воздуха, но это было незначительно в сравнении с тем, что творилось с Андерсоном. Географ повел бедрами, толкнувшись на ягодицы немца, - Отвечай, Артур.
Его акцент стал практически незаметен. Когда Кайл был в ярости, акцента не было совсем, и всё указывало на то, что не нужно злить "молчаливого брюнета".

- Не можешь жить без него? - Кайл перестал душить немца своим весом, - Тогда объясни мне, почему я, а не ты, отирал его окровавленное лицо, почему, твою мать, я не находил себе места в ожидании Канаме и молчал, когда в полубреду он звал тебя? Он хватал ворот моей рубашки, думая, что это ты его обнимаешь и что это твои руки несут хоть какое-то облегчение, - видя, что Крамм от боли, начавшей трясти его тело, проваливается в бессознательное, Кайл отпустил его, - Я все эти годы ненавидел тебя, Артур, потому что любил и продолжаю любить. А ты поимеешь и бросишь, в этом ты не изменился и не изменишься. Твоя ошибка в том, что ты не любишь, ты хочешь. Попробуй его полюбить, и ты поймешь, о чем я говорил.
Проследив глазами медленно сползшее на пол тело, Кайл повернулся, подхватил с пола рассыпанные листы и вышел из кабинета. Он высказал всё, что хотел, и никогда к этому не вернется. У него еще оставалось десять минут в запасе, за это время можно выкурить вагон табака и успокоиться перед занятием.

--> пятачок у входа