Мужская душевая>>>>>

Это было так страшно, как только могло бы быть. Смутные образы, иллюзии чужих, горячих, тошнотворно мерзких пальцев на теле, что не ласкают, а раздирают кожу, будто пытаясь препарировать безвольное тело; хриплое, отвратительное, пьяное дыхание, вкупе с жесткими губами и абсолютная беспомощность, неизбежность происходящего. Голова болела так, словно ее разорвали изнутри бомбой мгновенного действия, разодрав череп на части и отдаваясь судорогами во всем теле.
Немного тошнило, голова кружилась, веки подрагивали, и, кажется, даже знобило. Метаясь между дурманом и явью, даже, иногда, чуть приоткрывая глаза, в которых еще не высохли слезы, он пытался прошептать имя, заветное имя, которое стало синонимом слов "спасение", "любовь", "смысл существования". Но слишком мало сил, ничтожно мало даже для протеста против прикосновения чьих-то рук. Снова Кевин? Решил закончить начатое? Да хоть сам Сатана со всем своим синклитом - плевать. Делайте что хотите, трахайте до бесконечности, избивайте до смерти, все равно! Продажный, похотливый, извращенный мир, где каждый встречный видит в тебе сгусток плоти, объект для удовлетворения сексуальных фантазий. И плевать кто это будет. Сам факт присутствия нужного прохода - и достаточно. И все, все, все такие!!!

Ощущение полета ли? Но в любом случае, кажется, куда-то несут. Заботливо, аккуратно, бережно. Кевин вряд ли стал бы так церемониться со своей подстилкой. Так хочется открыть глаза, понять, кто это, что происходит, куда его тащат, но это слишком сложно... А может, это очередная галлюцинация? Как можно нормально ориентироваться в этом тугом киселе из боли, тошноты и головокружения? Пара коротких фраз, сквозь вату, гулко и тихо, чье-то согласие...
Артур?
Из последних сил сжать пальцы на ткани, чувствуя тепло тела, родного и горячо любимого тела. Ноздрей так запоздало коснулся запах знакомого парфюма, что не оставалось никаких сомнений. Да, его принц пришел за ним, значит все в порядке, насилия, животного желания и попыток изнасилования больше не будет.
Проклятые веки, откройтесь же!
- Спасибо...
И никакого звука. Сколько сил было вложено в попытку произнесения этого слова, как-то успокоить любимого, чтобы он понял, что все в порядке - и все тщетно.
Кажется, куда-то кладут. Сильные руки исчезают и становится адски холодно.
Пожалуйста, не уходи, прошу тебя, не оставляй меня больше ни на секунду!
Ты обещал... Что не отпустишь меня...
И вновь удушающая темнота.

Организм отчаянно боролся с желанием выйти из этого гулкого, темного и холодного пространства, в которое были заключены и разум и тело. Кажется, голова болела даже сквозь эту плотную завесу и, ей - Богу, лучше бы кто-то добрый пристрелил историка, дабы больше не мучиться.
Отдаленное ощущение прикосновений чьих-то рук, что скользят по телу, лицу, кажется, раздевают. Ками-сама, ну сколько можно?! Недостаточно веселья и так хочется продолжения вечеринки?
Хватит! Не трогайте меня, дайте спокойно сдохнуть!
И вспышка - резкий запах, от которого так болезненно и четко просыпаются все органы чувств, возвращая к сознанию. Наконец-то, хоть кто-то додумался вытащить отсюда перед тем, как вновь пытаться трахнуть!
- Хватит, не трогай меня больше, дрянь, не трогай! - не громко, слабо, но со всей яростью и неприязнью, на которую был только способен, Хик даже смог взмахнуть рукой, ударяя неизвестного по кисти и слыша странный серебристый звон. Взгляд, наконец, сфокусировался на рыжеватом пятне, в котором отдаленно угадывалось что-то знакомое и теплое.
- Хиюга?... - и снова мир взорвался болью, до красных всполохов в глазах. Хорошо что свет был приглушенный и не резал взгляда, но вновь зажмуриться от тошноты и головокружения пришлось. Тонкие пальцы инстинктивно сжали теплую ладонь, ища защиты и спасения от боли.
- Хиюга... Где я?... Где... он? - под местоимением Каоин подразумевал как-то одновременно и Кевина и Артура, но вот что поймет врач - остается загадкой. Лишь синие глаза тоскливо смотрели на доктора, что который раз за два дня оказывается так близко и так вовремя.
- Спасибо.

В безопасности? Это еще очень спорный вопрос. Еще не скоро Каоин будет чувствовать себя в безопасности, раз даже в родном университете его могут в любой момент зажать в углу. Но раз это кабинет Крамма, то сюда вряд ли кто сунется. Но где же сам владелец? Хик лишь беспомощно скользил взглядом по комнате, чувствуя, как болят от этого глаза, но не находил высокого немца. Все сходится. Артур был в университете, принял вызов, вытащил Хика, принес сюда, затем привел доктора и... Снова исчез... Почему? Почему не сказал по телефону о вечеринке, что пойдет на нее? И все же главное, почему его сейчас нет рядом?
Куда ты опять делся, Артур? Ты мне сейчас так нужен! Ну почему ты вновь меня оставил, по-че-му ты сейчас не рядом с тем, кого любишь, кому ты сейчас необходим....
От этих мыслей на глазах навернулись слезы, но расплакаться он себе не позволил. Хватит. Не девчонка, чтобы реветь, итак Кевин обращался как с последней шлюхой, достаточно. Молодой врач так тепло улыбался Хику, но в его глазах опять была эта странная боль и тоска, природу которой невозможно было разгадать. И он снова отводил взгляд, снова, казалось, чувствовал себя неуютно. Что же с ним происходит?
Хик с адским трудом приподнял голову, а затем и потянул все тело, едва не вскрикивая от боли, но заставляя себя сесть на диване, спеша ответить на вопрос доктора.
- Тошнит. Кружится. Очень болит голова. - негромко, вновь жмурясь и офигевая от той разноцветной карусели, что несется перед глазами, отдаваясь сумасшедшей болью в затылке и висках. Провел пальцами по лицу, ощупывая чуть вздувшуюся переносицу и рассеченную губу. Запоздало сообразил, что рубашка была снята. - Наверное... Я сейчас такой редкостный красавец, да, Канамэ-кун? - с сарказмом, едким и холодным, ибо больше всего во всей этой истории, Каоин ненавидел себя. Из-под мешающейся рыжей челки глядя на доктора, он негромко заговорил, медленно, морщась от каждого произнесенного слова. - Представляете... Эта рубашка белая, была моей самой любимой... А мне ее сначала Джун соком залил, а потом разорвал ... - спохватился, решив, что лучше не стоит говорить имя. Пойдут слухи, вызовут на разбирательство к ректору, не стоит.
И вновь неотрывный взгляд в глаза и непроизвольно выступающие слезы - слишком сложно их сейчас контролировать. Сорванным шепотом, набирающим страсть и ярость.
- Канамэ-кун... Что же это делается-то, а? Преподавателей в их же университетах насилуют... Что происходит в этом гребанном мире, куда мы катимся с нашей сраной культурой и историей, что если ты слаб и похож на девушку, то каждая тварь видит в тебе потенциальную шлюху! - снова всхлип и серебристая слеза скатилась по щеке, медленно стертая дрожащей рукой. Еще одна и третья, да черт с ними! Да, Хик никогда так не выражался перед коллегами и что? Вновь безразличный взгляд в пол.

Слезы продолжали капать холодными гулкими бусинами на брюки, не задерживаясь в глазах. Ярость, отчаяние, боль моральная и физическая, обида, непонимание, одиночество - все было в этих слезах. Особенно обида на Артура, который исчез, едва появившись, который так сильно не хотел этим вечером быть рядом с Хиком, что даже вытащив его из проклятой душевой, поспешил исчезнуть. И почему-то, Хик был уверен, что он не вернется. Хотя, возможно, у немца была веская причина не быть сейчас рядом с историком.
- Не важно... Кто это был... - тонкие пальцы сжали колени, пытаясь удержать эту сумасшедшую злость. На слова доктора он лишь зло усмехнулся, прошипев - Да что Вы говорите, доктор? - и поднял взгляд, в котором плескался этот безумный коктейль эмоций, на что стакан был едва ли не вырван из пальцев и залпом опустошен. Вдох-выдох, расшатанные нервы сдавали. Вновь вцепился в ладонь Канамэ, прижимая ее к своей щеке и тихо-тихо шепча. - Простите, простите меня, пожалуйста, Канамэ-кун... Хоть Вы не оставляйте меня сейчас... Он может вернуться за мной, может закончить начатое и тогда я покончу с собой, я не хочу, не хочу, не хочу быть шлюхой! Не хочу!
Тихий всхлип и закушенная губа, в области ранки, отчего вновь пошла кровь.

- Я никуда не уйду, Хикару-кун,
Врешь... Вы все врете. Кто ты такой, Канамэ, чтобы говорить мне такие слова? Человек, который любит меня и без которого я не могу жить, обещал, что не отпустит меня. Где он? Почему он не рядом, ведь я не прошу невозможного. Я просто люблю его и хочу хоть немного времени проводить вместе с ним...
- И... вы не шлюха, не нужно так говорить. Как и...
И вновь горькая усмешка, полная мерзкого сарказма над самим собой, и вновь порыв ярости, что обязательно выльется в какие-то резкие и обидные слова, и уже раскрылись губы для этих слов, как... Последовало теплое и нежное объятие, от которого странно защемило сердце. Малознакомый человек, пусть доктор, пусть это входит в его работу - успокоить, привести в чувства, но такое тепло и спокойствие... Хик лишь судорожно прижался к нему, ища защиты, сжимая его плечи и пряча лицо в распущенные, гладкие волосы. А ведь врачу идет так, почему он всегда перетягивает их лентой?
- Спасибо, Канамэ-кун... Просто... Совсем недолго побудьте со мной. Я боюсь, что он вернется за мной. Уже половина второго, значит, студенты разбрелись, но еще полчаса, просто, чтобы я успокоился, хорошо? - чуть отстранился, с надеждой глядя в светлые глаза и вновь натыкаясь на то болезненное выражение глаз. Долго так и неотрывно изучал эту боль в его зрачках, в полной тишине, пытаясь определить ее источник.
А мы похожи с тобой, Канамэ. Ты так же улыбаешься одними губами, а в глазах тоска.
- Не смотрите на меня, - отстранился чуть более резко, отчего вспыхнул новый приступ тошноты и разноцветная карусель начала свой разбег. Смотрит в сторону, аккуратно поглаживая пальцем переносицу,- долго я еще таким уродцем прохожу? - вновь усмешка. К себе он всегда был безжалостен. Опустив взгляд, заметил, что брюки по-прежнему расстегнуты и чуть-чуть покраснев, дрожащими пальцами справился с ними.

- Не стоит, доктор. Я останусь в университете этой ночью. - равнодушно холодно, скрестив руки на обнаженной груди и щурясь от назойливой боли, - прямо в этом кабинете, ибо в моем нет дивана. Герр Крамм не обидится, кроме того, не могу же я поехать домой в такой дождь в пальто на голое тело. - он вновь хмуро окинул взглядом останки рубашки и вздохнул. Так. Придется вновь пойти в душевую, не попасться на глаза дежурному и раздобыть где-нибудь плед. Ну уж нет, Артур, я дождусь тебя и просто посмотрю в твои глаза. Утром ты обязательно, перед занятиями, заходишь в свой кабинет. Кивнув своим мыслям, Хик изумленно замер, глядя на доктора.
- Вы красивы. Всегда. А ссадины заживут через несколько дней, я сделаю для этого все возможное и невозможное.
Комплимент? Вот так вот просто?... Каоин чувствовал, как щеки вновь порозовели и ощутил некую неловкость от того, что почти обнажен перед доктором. Вот черт! Невольно обнял себя за плечи, словно пытался скрыться от взгляда светлых глаз. Но он врач, он все видел и все знает, нечего стесняться. И лишь тихо-тихо, как-то машинально переходя на родной японский:
- Domo arigato, Kaname-kun...kimochii ii *.. - нежно и очень искренно. Затем сглотнул и вновь перешел на английский - Но, на мой взгляд, Вы преувеличиваете, ибо я самый обычный. Но с другой стороны, может из-за этой женской красоты, я всю жизнь расплачиваюсь с миром телом. - совсем негромко, ибо это совсем уже личное и вот так поделиться с приятелем... Артуру он бы не стал говорить, что во время учебы прослыл "шлюшкой".
Принял из рук врача стакан и выдохнув, выпил и это. Ему было безразлично что там и от чего поможет: Канамэ он доверял, а если тот подсыпал ему яд - значит так тому и быть. Поставив на пол стакан, он вновь посмотрел на Хиюгу. - А Вам очень идет с распущенными волосами. Можно? - и не дожидаясь ответа, коснулся пальцами его волос, перебирая их и ощущая их мягкость, нежно убрал прядку с лица за ухо. - Я когда-то был блондином... И длина волос была почти до пояса... - так же тихо, продолжая касаться волос пальцами.

*Большое спасибо, Канамэ-кун... Мне приятно...

- Я... могу одолжить вам свою рубашку. Это не проблема,
- Нет-нет, не стоит, Канамэ-кун, - мужчина чуть смутился, почему-то представляя себе теплую и мягкую ткань рубашки доктора, но тут же отгоняя от себя эти мысли, - зачем же мне Вас раздевать? - и тут же мощно так покраснел, сообразив, что ляпнул. Отвел взгляд, попытавшись прикусить губу и поморщившись от боли, - то есть, я хотел сказать, что в этом нет необходимости. У меня есть ключи от гримерки и я возьму рубашку из костюмов на мюзикл. Я же все равно рассчитан, как запасной актер в труппе. - Смешок вышел жалким и неуверенным, ибо щеки все еще позорно пунцовели. Нет, ну надо такое ляпнуть, а?

- Но за заботу спасибо. Как и за все, что Вы сделали для меня. - вновь грустная улыбка и прямой взгляд в светлые глаза. - Так жаль, что мы с Вами пересекаемся исключительно в трагичных обстоятельствах, хотя... Думаю, в этот раз я сам виноват. - дурацкая привычка во всем винить себя и в каждом находить хоть что-то хорошее. Волна ярости спала, перетекая в легкую апатию, что могла вылиться в тихую истерику за бесцельно прожитую жизнь. - Знаете... Он был просто очень пьян и... Не стоит его винить... Наверное... В трезвом виде, я уверен, он не дошел до такого...
- Ты с ума сошел, Хик!?!? Что ты несешь, кого оправдываешь!? Он тебя снять на остановке хотел, а ты про него такое говоришь?? Я отказываюсь воспринимать это самовнушение!
Сглотнув, он  решил больше не развивать эту тему. Вновь услышав комплимент и поймав на себе пристальный, но такой нежный взгляд, Каоин вновь почувствовал, как краснеет, но взгляда отвести не мог. Странное чувство. И почему в этих светлых глазах так много боли, особенно, когда они смотрят на Хика? Не зная что еще сказать и бесцельно приоткрывая губы, он не выдержал этого и сдался, вновь обнимая себя за плечи и глядя в сторону, тихо шепча.
- Пожалуйста, Канамэ-кун... Я не видел своего лица, но по ощущениям, оно сейчас отвратительно. Как мне завтра вести пары? Черт... Не смотрите на меня такого...

- Черт... Я идиот, извините... - смекнув, что вновь сморозил глупость на счет рубашки, Хик попытался улыбнуться, но вновь вышло жалко и наигранно. Отставив все попытки, он просто смотрел на Канамэ.
Слушая все ответы врача, Хик внимательно изучал его лицо. Канамэ терялся, часто отводил взгляд, вздыхал, смущался и вел себя крайне неуверенно. Еще и эта бледность... Черт возьми, что с тобой происходит? Поймав взгляд на своих губах, Хик поджал разбитую губу, вновь отведя взгляд. Угу, как же. Вон даже ты не можешь на это смотреть. Но общее состояние растерянности доктора сильно настораживало историка. Чуть хмурясь от боли в голове, гулким эхом отдающимся на каждое движение тела, он поднялся, пошатнувшись и схватившись за плечи доктора, чтобы хоть как-то удержать равновесие, уткнулся лицом ему в плечо, жмурясь от головокружения. Наконец поднял голову, тихо прошептав.
- Вам нехорошо, доктор? Вы так бледны, рассеянны. Я хотел открыть окно, ибо становится душновато, а там дождь... Из-за этой жары Вам плохо, да?

Это был не просто шок или удивление... Ни одной связной мысли, ни одной эмоции, никакого ощущения пространства вокруг себя - вакуум, полный и безграничный. И остается только забыть как дышать, чувствовать этот жар от нежных губ и видеть перед собой серо-зеленые глаза. И ничего не можешь поделать, сказать, почувствовать, ибо это невозможно, это... Что-то неправильное.
Но картинка, понемногу, склеивалась в единое целое, подпитываясь логическими выводами и запоздалым анализом наблюдений: объяснялось странное поведение Канамэ, его постоянное смущение, безвозмездная помощь и всегда нежный взгляд. Но поверить в то, что доктор, милый доктор испытывает какие-то чувства к... Хикару - это абсурд. Это бред, это невозможно. Где-то там, на небесах, произошла ошибка, как в случае с Артуром, так и здесь.
Артур...
Не закрывая глаз, не дыша, пальцы обеих рук робко поднимаются выше, плавно зарываясь в золотистые волосы и Хик медленно подается вперед, прижимаясь своим лбом ко лбу врача и, лишь тогда, выдыхая смог прикрыть синие глаза, в которых сейчас было столько нескрываемой боли и отчаяния. Сердце пропустило всего пару ударов в самом начале; сейчас же, оно вновь билось ровно и спокойно. Дыхание Хиюги приятно согревало губы, объятия дарили заботу, надежность и уверенность, только сейчас приобрело цвет то странное, но невероятно приятное ощущение, на уровне чувств и интуиции, когда понимаешь, что тебя любят. И самое страшное... Что в объятиях Артура, этого чувства было ничтожно мало.
Артур...

Это было ровно год назад, 1-го сентября, в этом же самом университете. После защиты диплома, Хикару Каоин год перебивался на репетиторстве и подработке в местных кофейнях, считая, что недостаточно готов к преподаванию. И лишь через год после окончания, он вновь переступил порог Per aspera ad Astra, но в роли преподавателя. На линейке он стоял в самом дальнем углу и пугливо озирался, теребя за кончик длинную светлую косу волос, глядя на окружающих из-под густой челки. А потом, мистер Санд, тот самый мерзкий этик, взял его за рукав и ввел в гущу преподавателей, представляя всем: " Коллеги, позвольте вам представить нашего нового историка, что сам закончил сие чудесное заведение год назад, мистера Хикару Каоина". Тогда ему даже приветливо похлопали и улыбнулись, было много имен, которых, скромный парень, естественно, не запомнил, а Ричард уже тащил его к другой компании, словно слона на веревочке. Сам Хик мечтал провалиться под землю от такого внимания и краснел ежеминутно. И вот, Санд на бегу хватает высокого блондина в дорогом черном костюме и вновь представляет ему Хикару. Запыхавшийся, растрепанный, помятый Каоин, даже не успел еще покорно поднять голову и протянуть руку, как Санда резко перебил уверенный, сильный голос это мужчины, сначала сказавший что-то по-немецки, а потом: " Что же Вы загоняли нашего нового коллегу, мистер Санд? И себя представить я могу сам. Мое имя - Артур Крамм, я преподаю иностранные языки и сам заканчивал Per aspera ad Astra." Подняв голову и пожав теплую ладонь, Хик понял, что пропал. Пропал навсегда и без шанса на спасение, без права собственного голоса и намека на апелляцию. Тонуть в этих серых глазах, греться от улыбки и замирать от звука низкого голоса - умирать и возрождаться день за днем, но влюбиться, вот так глупо, с первого взгляда, насовсем, навсегда...
И целый год пытки... Молодой историк быстро нашел общий язык со студентами, почти со всеми преподавателями, открыл кружок театра для самых старших студентов, по ночам писал научные труды, утром обязательная пробежка, даже, порой, встречался с мужчинами, ибо девушки его давно перестали интересовать. И все бы хорошо, если бы не... Если бы не Артур Крамм. Хик не мог выносить его взгляда, его присутствия, слышать его имени, слышать его голос, пожимать ему руку и смотреть в глаза. Это было больно, чертовски больно, это разрывало сердце, изводило душу, заставляло рыдать по ночам в одинокой постели и шептать заветное имя. Спрашивать за что историк так провинился перед Богом, что тот посла ему пытку - любить такого человека. Сталкиваясь с ним на лестницах, он всегда шарахался и уступал ему дорогу, то бледнея, то скрывая румянец за светлой челкой; когда Артур вел какую-то интересную беседу с коллегами, он почти всегда подзывал Хика, на что тот, пугливо озираясь, спешил прочь, ссылаясь на важные дела. Если же немец говорил с ним напрямую или обращался по какому-то вопросу, то Хик лишь рассеянно кивал, менял цвета и спешил скрыться. И сколько раз Каоин кусал побледневшие от боли губы, наблюдая в окно, как Артур сажал в свой белоснежный мерседес красивых девушек...
Это было в начале весны, 21.30. Лил проливной, сильный дождь, ветер срывал тонкое черное пальто с тела и путал мокрые распущенные волосы, заливая все лицо, смешивая слезы и дождевую влагу. Хикару глобально засиделся с редактированием сценария, потому так задержался в пустом университете. шел к автобусной остановке и сдавленно рыдал, секунду назад наблюдая, как немец и его новая красотка страстно обнимались у входа, а потом он подхватил ее на руки и быстро добежал до машины, спасаясь от такого ливня. "Господи, за что ты меня так наказываешь?" - думал он, размазывая слезы по щекам и ожидая проклятый автобус.
Артур... Имя, которое вышито на сердце гладью, вытатуированно на кончиках пальцев и сахарной пудрой рассыпано на губах. Человек, которого ты любишь от начала до конца, со всеми недостатками и достоинствами, которого ты всегда ждешь, даже зная, что он не появится. Это уже была не любовь... Это что-то гораздо сильнее, крепче, страшнее...

Артур... Ну почему ты сейчас не со мной? Почему меня целует другой человек, почему меня любит кто-то, но не ты?...

Но ты сегодня не со мной...

Судорожный выдох, холодный и резкий. Хик чуть крепче сжимает лицо Канамэ, чувствуя, как из-под закрытых век скользит по щеке слеза. Даже если бы Хик возжелал этого всем сердцем, он не смог бы ответить доктору взаимностью, так как немец был его жизнью, его смыслом, его сердцем. Осторожно касается губами в ответ, будто бы прикусывая их, лаская дыханием и самым светлым чувством благодарности, дружбы, симпатии, но... Еще пару секунд этого поцелуя - легкого, нежного, дарящего тепло и тщательно сдерживающий отчаяние, неловкость и грусть о докторе. Светлом и милом докторе Канамэ, которого он никогда не сможет полюбить.
- Канамэ... - голос звучит тихо и хрипло, глаза, наконец, открываются. - Я очень устал. Разреши мне отдохнуть здесь сегодня, одному. Надо подумать о многом. - вот так, оставшись последней мразью и сволочью, Хик отстраняется и аккуратно ложится обратно на диван, крайне осторожно укладывая голову и грустно глядя на Хиюгу. - Спокойной ночи тебе... И за все, за все спасибо...
И за твои чувства тоже...

Едва дверь захлопнулась, Хик открыл глаза, из которых ручьями потекли по щекам слезы. Невидящими глазами рассекая полумрак, в ушах эхом, раз за разом слыша сорванный голос Канамэ, он вцепился зубами в рану на губе, пока не потекла кровь по подбородку.
- За что, Ками-сама, за что?... - едва слышно, с трудом разлепляя красные от крови губы, - За что ты проклинаешь этого прекрасного доктора? За что обрекаешь его на самую страшную боль, которую только может пережить человек?
Конечно Канамэ все понял. И не будет объяснений, тяжелых и бесполезных слов. Так проще, так легче... Да кого он обманывает! Девчонка, что сменила прическу и носит мужскую одежду, а ревет по каждому пустяку.
Но это не пустяк...
И как он мог только вызвать в нем это светлое чувство?... Точно ошибка сверху. И лишь вновь закрыть лицо руками, подрагивая от рыданий.

А он даже не мог ему ответить, не мог взглянуть ему в глаза. Он потерял, безнадежно потерял доктора как друга, как знакомого, как человека. И эта его забота, этот холодный голос резал сердце невыносимо больно, заставляя чуть ли не задыхаться от всхлипов и только мотая головой в приступе начинающейся глобальной истерики. Ему было плевать на то, как он выглядит со стороны, что подумает врач - все, поздно, пропало.
надо что-то сказать, надо... Попросить прощения за невысказанное? За то, чего не сможешь объяснить? Бред. Кажется, от давления еще и из носа пошла кровь, но было настолько плевать, что дальше крыше лететь некуда.
- Ка..Ка-на-мэ....Кун.... - череда тяжелых вслипов. Боги, как же историк устал ото всего этого! Как хочется наконец-то уснуть и никогда уже не проснуться, так, чтобы никого не мучить и не мучиться самому. Всем будет легче, если его не станет. Убрав ладони, прикрывая лишь нос и рот, он посмотрел на доктора и тихо, заикаясь от всхлипов спросил. - Мы... не сможем уже... встретиться за чашкой чая... и быть... друзьями?...
Ну давай, добей меня, Канамэ.

- Нет, нет, нет, не будет! Ты врешь! - отмахнуться от его рук, плевать на кровь, плевать на себя, плевать на все. Хватит! Этот голос, отточенность жестов, холод и равнодушие. Нет, это не тот Канамэ, которого знал Хикару. Через сдавленный стон присесть, но не опираясь на руки доктора, в которых раньше был уверен, не слушать привычного "Вам лучше лежать в таком состоянии", нет, хватит! Головокружение уже не такое сильное, только ноющий затылок и острые удары по вискам. Рукой он вытирал кровь из носа, а сам почти срывался на крик, пытаясь злиться на него, пытаясь мысленно обвинить в этом холоде, но только сильнее сжигал себя изнутри чувством вины и недосказанностью.
- Уже ничего не будет как прежде, да, Канамэ? Ну скажи мне, что ненавидишь меня, скажи, я прошу тебя, скажи!!! - удар кулаком об обивку дивана - у кого-то основательно поехала крыша, - Я не ищу себе оправданий, не нуждаюсь ни в чьей жалости и никого не жалею сам, но черт возьми, это невыносимо! Не обращайся со мной как с куклой, которой наплевать на твой взгляд, на твой голос и эмоции, которые ты сейчас скрываешь!! - и снова слезы, которые он почти содрал с щек, неосознанно стирая ногтями до красных полос на коже. - Если ты предпочитаешь делать вид, что ничего не произошло и обращаться ко мне с ледяной вежливостью.... - и тут глаза его расширились, а дыхание перехватило. Гораздо тище и сдавленнее, - Ну конечно... Я с самого начала, никогда не был тебе другом или приятелем... Вот почему...Да, Канамэ?

"Вы, Вы, Вы, Вы...." Сколько можно этого Выканья?! Почему нельзя, хотя бы в такой ситауции, перейти на менее формальное, менее отстраненное, менее холодное "ты"? И каждое слово, каждый взгляд, каждый жест - как по сердцу тупым лезвием. Нда... Теперь этот доктор останется шрамом на измученном сердце. Год приветствий, пустяковых разговоров, улыбок и рукопожатий, а за эти два дня... Он стал даже не приятелем, а кем-то более близким, более честным, более теплым, но... Другом. Другом и ни чем больше.
- Мы слишком похожи... А сейчас Вы, - он выделил это слово, демонстрируя, насколько оно ему неприятно, - ведете себя не как Канамэ, которого я знаю. И который стал для меня.. другом. Но это уже Ваше дело. - вновь подчеркнул, все еще пытаясь говорить это злобно, но ничего не получалось и даже напротив, голос звучал жалобно и несчастно. Когда врач стал задыхаться и положил ладонь на грудь, Хик совершенно инстинктивно положил ладони ему на плечи, с беспокойством заглядывая в лицо доктора.
- Я не хотел... чтобы все так...
- Я тоже не хочу, чтобы все так осталось... Прости меня если сможешь. Прости... - никакой истерики, почти никаких эмоций. Просто обнял его, зная что вырвется, надеясь, что ударит. И тут же прикоснулся губами к его щеке, тихо шепча, - Прости... Но есть человек, без которого моя жизнь не имеет смысла. И если я когда-нибудь исчезну... - грустно улыбнулся, глядя ему в глаза, - Не вспоминай обо мне плохо, ладно?

- Не в порядке... - почти беззвучно, почти выдохом, почти сердцем. Резкое сжатие пальцев врача на хрупких плечах заставило вздрогнуть и вновь ощутить противный ком в горле. Но хватит на сегодня, достаточно, шизофрении только не хватало для полного счастья. Вновь уткнувшись в плечо доктора, он лишь судорожно дышал сквозь сжатые зубы молясь об одном: чтобы все это оказалось страшным сном, неприятным, липким и противным кошмаром. Неправдой. Если бы только можно было все переиграть... И чтобы он сделал? Не встречался с доктором? Не подходил к Артуру утром, не звонил Канамэ, не плакался ему в плечо, не пошел разнимать Кевина, не разговаривал бы сейчас с врачом, что?? Все было связанно по цепочке, и без одного звена она рассыпалась бы к чертовой матери. И это чувство вины перед ним... Вины за что? За его любовь? За свои чувства к Крамму? Бессмысленно, глупо и странно.
Странно то, что мы пытаемся взять груз ответственности за чужую боль на себя. Мы, срывая спину взваливаем сию ношу, не подозревая, что носителю боли не легче. Лишь капельку стыдно.*
Вдох-выдох, вальсирование на краю. Он слишком устал, слишком... Устал от жизни. Понял ли Канамэ эту фразу, которую Хик не говорил до этого никому? "И если я когда-нибудь исчезну..."
Ты даже не представляешь, насколько я серьезно это сказал...
Вновь поднял голову, смотря неотрывно в светлые глаза и почти физически ощущая, как рвется тонкая нить, которую они держали с двух концов кончиками пальцев. Вновь прислонился к его лбу своим, шепча:
- Пожалуйста... Пообещай мне, что с тобой все будет в порядке. Чтобы я не боялся отпускать тебя в ночь, чтобы я не боялся за твое завтра. Ты мне очень дорог, - и это была не компенсация за "не любовь". Это была правда. Такая, какая она есть. - И постарайся меня простить...
С трудом отстранился, откидываясь на спинку дивана и вытирая засохшую кровь под носом. Чертов Кевин! Вздох.
- Береги себя...

* (с) .