>>>>>>>>центральный проспект

Надо ли говорить, что Хикару было безумно неловко, он ежеминутно меня цвета, отводил взгляд и извинялся непонятно за что? Вот именно, тогда не буду. Робко оглядываясь в незнакомой квартире, он кивнул хозяину, разувшись, и решил для начала воспользоваться ванной.
Улыбнулся, оглядывая бирюзовые стены и мягкую подсветку. Такой дизайн ему нравился, дома нечто похожее. Вымыл руки, сполоснул лицо и посмотрел на себя в зеркало, упираясь ладонями в раковину. Мдааа... Все равно красавец хоть куда! Припухлость на переносице немного прошла, но синева под глазами и разбитая губа на фоне общей стандартной бледности, синих глаз и огненных волос... То еще сочетание. И вновь остановить взгляд на своих губах.
- Ты целовался с Кайлом. И это не случайный или неловкий поцелуй, что произошел сам по себе и вам обоим за него стыдно. Нет. Это была его уверенная инициатива, которую ты жарко поддержал. И тебе понравилось, да? Нужно ли озвучивать, какой ты после этого мерзавец?
Не нужно. Я сам знаю.
- А теперь признайся. Признайся в том, что хочешь этого еще раз.
Нет.
- Лжец!
Вытереть руки и лицо полотенцем, кое как пригладить изрядно взлохмаченные ветром волосы и отправиться на симпатичную кухню, вновь встречаясь взглядом с хозяином, но почему-то, не спеша отводить его. Красивый цвет глаз. И так подходит к волосам и коже.
- Интересная планировка. И крайне милая ванная, - улыбка и взгляд на стол. - Помочь?
Окончательно запутавшись в обращениях, сейчас Хик обращался к французу безлично, ибо боялся ошибиться и что перейдя сейчас на "ты" Кайл мог бы принять это как последствия их близкого контакта.
Черт... Не могу забыть об этом...

- Спасибо, Кайл, - только и успел историк бросить в спину удаляющемуся французу и вновь перевел взгляд на стол. Желудок печально заурчал, буквально скручиваясь от голода и Хик поблагодарил всех известных ему Богов всех известных религий (ну почти всех, ладно, не буду врать) за проницательность географа. Сев на стул, он с интересом посмотрел на неизвестное, но столь приятно пахнущее блюдо и осторожно ткнул свой кусочек вилкой, после чего отправил его в рот. И оторваться уже не мог, ибо настолько оголодал, что, казалось, съест сейчас все вместе с тарелкой. Сделав небольшой перерыв, он перевел взгляд на вновь пришедшего хозяина и тут же чуть покраснел, опуская голову. Черт, ты как девчонка, Хик!
- Спасибо, - историк задумчиво кусал губы, думая, как же быть с обращением. И все же не смог, - И Вам. А что это? Потрясающе вкусно, я никогда ничего подобного не ел, - чуть откинувшись на спинку стула, взял тонкими пальцами блюдце с чашкой и поднес ароматный  напиток к губам, сначала вдохнув глубокий аромат и чуть улыбаясь, - Ройбуш.. Один из моих любимых.

- Потрясающе вкусно. Большое спасибо, я со вчерашнего вечера ничего не ел, - и вновь улыбка. Киш... Надо будет обязательно в интернете рецептик посмотреть. Ками-сама, как хорошо-то!...
Хик оторопел, бросив взгляд на спину француза, но опять же не успел прикинуться деталью интерьера и потому даже чуть вжал голову в плечи, когда его застукали за столь пристальным взглядом.
И не смотри на меня так, будто видишь произведение искусства в Лувре.
Каоин никогда с таким рвением не ел бисквит. Чай приятно согревал озябшее на улице тело, расчищая голову от ненужных мыслей, а душу от эмоций. Так тепло, уютно, по-домашнему... Так комфортно рядом с этим человеком. Даже просто молчать. Вот так, сидеть друг напротив друга и молча пить свои любимые напитки.
- У Вас такая уютная атмосфера дома... Хотя я думаю, что это зависит от владельца, а следовательно, Вы хороший хозяин, Кайл, - он улыбается, отворачиваясь от окна и тут же опуская голову.
Сглотнув, Хик поднял взгляд на француза, осознавая, что тот давно уже смотрит на него, пока историк витал в облаках. Скулы вновь чуть порозовели и прикрытие чашкой пришлось отставить, убирая ее от лица и ставя на стол. Тихо и робко.
- Можно мне...посмотреть Вашу спину?
И никакой надежды на положительный ответ.

Хик улыбался своим ощущениям. Тепло, комфортно, уютно, озябшие ладони согревает кружка любимого горячего напитка. Безумно хотелось прижать колени к груди и смотреть в окно, как любил делать в детстве, когда мама была еще жива. Но это неприлично и сам Хик давно не малыш, а потому он сидел как взрослый мужчина, знающий правила хорошего тона и просто наслаждающийся обществом своего коллеги. Теплого, заботливого и искреннего.
Почему же ты, любимый мой, совсем не такой? Почему холоден как ледяная скульптура?
Отставив кружку, Хик подходит к мужчине рассматривая широкую смуглую спину и красивого дракона на ней. Как загипнотизированный, скользит пальцем по линиям рисунка, думая лишь о том, насколько этот человек одинок. Даже в этом теплом и нежном взгляде темных глаз порой проскальзывает тоска и грусть, причину которой Хик, волей случая узнал. Щемит сердце, щемит за этого доброго и хорошего человека, за этого улыбающегося мужчину с теплом в одиноком сердце и Хик, подчиняясь какому-то порыву. обнимает его со спины, прижимаясь и шепча в гладкое плечо.
- Спасибо за все, Кайл... Вы замечательный человек и я буду молиться, чтобы у Вас все было хорошо. И чтобы это горячее сердце держали в руках самые достойные и нежные ладони...
Вспышка и Хик поспешно отстраняется, запоздало ощущая вкус кожи Кайла, к плечу которого он прижался губами, сам того не осознавая. Что я делаю.. Что?
- Я... Я рад что Вам лучше. Спасибо за гостеприимство, у Вас чудесная квартира, но мне пора, - Хик вылетает с кухни, спешно обуваясь и путаясь в шарфе, чувствуя, как лихорадочно бьется сердце и кровь стучит в висках.
Что за... Что ты вытворяешь, Хикару?...

Уверенные шаги... Нет, умоляю, не провожай, Кайл! Ты же видишь меня насквозь, ты же все понимаешь, не надо! Сердце отчаянно долбит грудную клетку, испуганной птицей рвется из клетки ребер от панического, неконтролируемого страха, от паники загнанной в угол жертвы. Темные глаза, сильные руки что вновь его прижимают к красивому телу, ласковые пальцы на подбородке - страшный, панически страшный коктейль, его ударная доза, которой нельзя противиться, яд, от которого нельзя отказаться, ибо он уже в твоем теле и пульсирует  противоречием по венам. И обжигающий поцелуй, что сметает все барьеры, что не дает ни шанса на спасение, что подчиняет не приручая, преклоняя твою волю на колени...
Тонкие пальцы судорожно сжимают шарф, будто надеясь им загородиться, васильковые глаза широко распахнуты, но это лишь иллюзия борьбы, ее призрачное дыхание.
Кайл... За что?...
И вновь Дамокловым мечом нависает над историком это наваждение, эта неясная страсть и потребность тепла, которое может дать ему географ. И вот уже вновь, он потянулся к этому огню, уже не испуганным мотыльком, а бессознательным зовом тела и помутненным сознанием. Жадный ответ на поцелуй, принимающий и возвращающий ласку, стремясь изучить в ответ, стремясь согреть в ответ. Ведь твоя душа так же одинока...
Также?
И пальцы уже вновь, то на широких плечах, то переплетаются в шелковистых волосах и душа разрывается на осколки битым стеклом по глади асфальта.
Даже ангелы порочны.

Это слишком сладостно, это слишком невыносимо, слишком горячо и невозможно пленительно. Ванильным кремом тая в бронзе  шоколада, Хик не успевает за сильными руками и умелыми губами Андерсона. Погружаясь в трясину собственного желания, сгорая в пламени страcти и возраждаясь из пепла для глотка воздуха, для взмаха ресницами и для сорванного стона. В густом тумане, под крепкой дозой, в бреду лихорадки, под ударной силой алкоголя историк чувствовал себя бы гораздо осмысленнее, чем сейчас, задыхаясь от аромата кожи француза и утопая в трясине темных глаз. Слишком сильно, слишком безвозвратно, слишком... Доля секунды или томительная вечность - все слилось в стрелках часов в спальне географа - и Хикару уже лежит на его кровати, выгибаясь навстречу раздевающим его пальцам и стремясь заполучить болеше, больше тела, больше ласк, больше тепла. Тепла, в котором он так нуждался, которого у него не было долгих десять лет и которое не мог дать ему любимый...
Артур..
Стон, протяжный, сладкий из прикушенных, горящих от поцелуев губ. Это невыносимо, это нечестно, это неправильно дрожать под ладонями чужого, другого мужчины и не быть желанным тому, кого ты любишь, кого ты желаешь и перед коленями которого готов разлиться воском. Сладко, тепло, заботливо, сводя с ума и тонкие пальцы стремятся прикоснуться к бронзе кожи, взлохматив густые волосы и прижимая голову коллеги к себе, отвечая на поцелуй настолько жадно и голодно, будто путешетсвенник, что шел по пустыне, добрался до спасительного оазиса и теперь жадно пьет прозрачную воду, вкуса пряных губ Кайла. Изучить языком весь его рот, чтобы нечего было скрыть, чтобы познать и изучить.   Каоин никогда не был бревном в постели или послушной куколкой и стремился отдаваться или брать так, чтобы партнеру было также приятно и сладостно, как и ему самому. Обнимая за плечи, поглаживая мускулистые руки, скользя ладонями по сильной спине, вниз, к упругим ягодицам и прижать за них к себе, к распахнутым бедрам. И пусть сейчас это были не тесные объятия любимого человека, но все же...
Все же?
Откровенно стонать, выгибаясь и вздрагивая всем телом, царапая сильные плечи, ерзая на мягком покрывале и вдыхать их общее, раскаленное дыхание. Слишком, горячо, слишком сладко, слишком мало, еще! Губы на груди, шее, живот, изнемогающий член. Предательское тело, купившееся на тепло, проданное за ласку, проданную за заботу. Историк вновь громко стонет, толкаясь навстречу бедрами, чувствуя влажность висков, спутанность волос, нетерпение плоти и ласки подрагивающего в предвкушение члена. Извиваясь как змея, путая пальцы в темных волосах и нажимая на затылок в том, желанном и долгожданном ритме, которого так хочет тело, вскрикивая, мучаясь и выгибаясь, вспомнить ослепительной вспышкой:

- Ты ничем не отличаешься от меня, Хикару.
- Не смей так говорить обо мне! Я - не ты и никогда тобой не буду, Такеши!
- Я твой отец, Хикару, не забывайся! И кому как не мне знать, кем ты станешь! И ты будешь таким же как я - будешь бегать по женщинам направо и налево, хотя... Нет, ты же сам девчонка. Ты будешь кочевать из постели в постель, как последняя шлюха, ты будешь трахаться со всеми, кто сможет тебя согнуть. Ты - шлюха и тебе это доказали твои одногрупники, так чему ты удивляешься?

Чему я удивляюсь? Артур... Я все равно буду любить тебя. Хоть ты и не простишь это продажное, грязное и пустое тело с гнилой душой и дешевым сердцем. Я люблю только тебя. Я - грязная шлюха, продажная тварь, Хикару Каоин.
Тихий возбужденный смех, а из глаз идут горькие слезы. Пальцы сжимают волосы географа, заставляя поднять голову от своего члена, подбираясь к нему и садясь рядом. Потянувшись к нему, он шепчет в раскрасневшиеся губы:
- Я хочу тебя, Кайл. Прямо сейчас, - Каоин улыбается, проводя пальцами по губам географа, проникая ими в рот и шевеля по языку, тем временем, как другая рука сжала член Андерсона, туго и быстро двигая по нему пальцами, размазывая выступающую смазку и наслаждаясь видом такого француза - стонущего, покрасневшего, влажного и желающего. Язык Каоина играет с ушной раковиной мужчины, тело прижимается, вспыхивая искрами в местах соприкосновения. И не давая ни секунды на передышку, Хикару упирается ладонями в плечи француза, укладывая на спину его, так, что его голова свешивалась с края кровати. Череда поцелуев-укусов длинной шеи, облизывая линию  ключиц и ямку между ними, тем временем, как смоченные в слюне пальцы скользят вниз, по дрожащей коже и подразнив слабыми прикосновениями головку, поднырнули под сильное тело, касаясь сжатой дырочки и плавно проникая в нее одним пальцем, чувствуя дрожь и напряженную судорогу красивого тела.
- Тише, мой желанный... - губы вновь смыкаются в сладком поцелуе, не давая отказаться от себя, не давая противиться своим ласкам. Ты - шлюха, Хикару. Тебе плевать с кем, как, когда и зачем. Артур это видит в тебе, видел с самого начала. Потому он не любит тебя. И никогда не полюбит. Вновь шальная слеза бежит по скуле, в Хик уже кусает губы географа, пытаясь успевать дышать, пытаясь успевать чувствовать это нетерпение. Плавно вводит второй палец, ловя прижавшимся телом новую судорогу, новую волну возбуждения и растягивая, задевая упругое уплотнение простаты, ловя сладостный стон губами и наслаждаясь им.
- Хочу чтобы тебе было также прекрасно... Как и мне.. - столь неразличимый, страстный шепот, два влажных и горящих тела, что уже не могут остановиться, ведь пути назад нет. Хикару отстраняется, разводя ноги географа и обнимая его за бедра, приподнимая их.
- Давай вот таааааак... - тугой, тесный толчок в это соблазнительную узость, в этот обжигающий жар, в эту сладостную тесноту. Сдавленный стон и хрупкое тело напрягается до последнего мускула, впитывая удовольствие географа и содрогаясь от собственного. Шлюха... Как же тебе приятно это, да? Кайл вовсе не причем, он не виноват. Лишь ты, грязная дешевка, последняя мразь. Каоин входит до конца, давая привыкнуть и отдышаться им обоим, после чего медленно начинает движение.

Вот так, неожиданно для всех, неясно каким образом, но жертва стала хищником. Жертва ли? Хищник ли? Просто Хикару было необходимо тепло, необходима ласка и забота, которую он не мог получить от возлюбленного. А Кайл все знал, все чувствовал, он видел историка насквозь и мог рассчитать каждый его шаг наперед. Каждый - кроме смены инициативы. Все честно? Все честно. Каоин - продажная потаскуха, что предал немца с его лучшим другом, извиваясь сейчас на кровати француза и лаская его сильное, красивое тело. Андерсон - желающий утолить свое желание мужчина, что знал о несвободе своего ныне любовника и все равно, чуствуя слабости японца, не оставил ему шанса сбежать и теперь горячо стонет под ним. Все честно?
Да. Ибо это жизнь. А в ней нельзя все расписать по сценарию или переправить напечатанный пост. И пути назад нет, нет больше той извилистой ледяной тропы к запертому сердцу прекрасного немца. Каоин сам разорвал ее, отдавшись в пучину тьмы и пошлости своей души. Сдавшись без боя, предавший себя за страсть и проданный за тепло. И слезы на щеках - тому подтверждение. Да только поздно плакать, слишком поздно. Пути назад нет и не может быть, ибо двое мужчин опасно забылись, находясь в объятиях друг друга.
В таком случае... Я сделаю все, чтобы тебе было сейчас хорошо, Кайл. Ты же ни в чем не виноват..
Громкий крик, судорожное дыхание, сжавшиеся от боли мышцы и крупная дрожь волнами по раскаленному смуглому телу. Еще несколько секунд, привыкни же ко мне. Напряженный взгляд исподлобья, громко дыша через рот и сжимаясь от больно стучащего сердца и еще раз назад, чтобы плавно толкнуться до упора и вздрогнуть, выдав новый стон. Как глубоко, как горячо, как тесно, как желанно, что невозможно сдерживаться и есть желание покорить, подчинить, добиться, сильней, быстрей, еще...
- Kami-sama...
И он нависает над стонущим телом, сжимая пальцы на крепких влажных бедрах, почувствовав долгожданную отдачу в движениях, почувствовав ответный жар. И солоноватая бусинка слезы падает на смуглую кожу, а из тонких губ рождается очередной стон - долгий, протяжный. Еще и еще, толчки становятся быстрее, наращивая ритм. Опираясь на одну руку, он скользит второй к члену Андерсона, сжимая его тонкими пальцами и лаская в такт, сжимая по всей длине. Рваное дыхание, частое, жаркое, зажмуренные глаза и стоны, набирающие громкость и частоту разносятся по чужой комнате.

Как же горячо, как невозможно сладко, бесконечно опьяняюще и невыносимо горько. Заниматься сексом с нелюбимым, чувствуя слезы на дрожащих от стонов губах, слышать всхлипы в криках наслаждении и чувствовать умирающее сердце в груди, что так бешено бьется. Как же Андерсон ему отдавался... Столь страстно, столь откровенно, столь сексуально, столь искренне, что у Каоина невольно захватило дух от вида прилипшей паутины темных волос на смуглой шее и плечах, то зажмуривающихся, то широко открытых черных от страсти глаз, красивых пальцев, что комкали покрывало. Хотелось ласки в ответ, хотелось прикосновений, хоть каких-нибудь, хоть мягкого поглаживания, чтобы хоть как-то чувствовать не только утоление желания плоти, но и того тепла, за которое он продал свое тело. Но нет... Кайл лишь громко стонет под ним, наслаждаясь и становясь еще прекраснее в своем наслаждении.
Хик извивается всем телом, ритмично и резко вбиваясь в распластанное тело под собой и глядя в шальные от желания глаза француза видит перед собой лишь серые глаза немца. Прижимаясь губами к судорожно поднимающейся от частого дыхания груди, он чувствует лишь вкус кожи Артура. Еще и еще, твердый член сжимают такие упругие и горячие мышцы, сводя с ума своей теснотой. Рука неистово ласкает пылающую плоть Кайла, чувствуя ее судороги и вот, раскаленной лавой, с громким криком, географ извергается в тонкие пальцы, а за ним, еще через тройку толчков, волна оргазма накрывает и историка.
- Артур.. - тихо, на выдохе и тут же громкий крик, когда хрупкие плечи расправляются, все тело откидывается назад, выгибаясь в спине и запрокидывая голову назад, изливаясь внутрь Кайла.
Хик обессилено падает на Андерсона, громко и часто дыша ему в шею, пытаясь прийти в себя, пытаясь собраться, но лишь только он чуть-чуть отдышался, подлые слезы вновь душным комом застряли в горле. Каоин опирается на руки, плавно выходя из тела географа, и смотрит на его влажное от пота и все равно прекрасное лицо географа, видя в нем сдержанную улыбку Крамма. Прижался поцелуем к припухшим губам Кайла, проведя ладонью по его щеке.
- Надеюсь, тебе было хорошо со мной... - шепотом, после чего Хик поднимается, подхватывая свою одежду на ходу и пройдя в коридор, запирается в душе. Шум воды, тугие струи нещадно бьют по сжавшемуся в углу кабинке телу, выплескивая на лицо медь волос, смешиваясь с горькими слезами и лаская закусываемые губы. Ногти нещадно рвут кожу плеч, пытаясь сцарапать с себя прикосновения другого мужчины. Хорошего, доброго, милого, но другого, не любимого. Кайл... За что?... Он же твой друг... Я же люблю его... И вновь сдавленные рыдания, которые никто не услышит, о которых он никому не расскажет. Шлюха, последняя, дешевая, грязная и отвратительная шлюха. Он не сможет больше смотреть Артуру в глаза, он не посмеет претендовать на его сердце, после того, что здесь произошло.
- Артур... - шепот в воду, сквозь истеричное рыдание. Хик справится, успокоится, но только не сейчас. Всего несколько минут позвольте ему выплеснуть это, смыть вместе с запахом другого мужчины. Но это невозможно смыть с души. И вновь до крови, ногтями по груди, по предплечьям, - я люблю тебя, Артур...

Вы знаете, мой друг, бывает как сегодня
До странности легко строка целует лист.
Трепещет в клетке рук, как птичка, вечер поздний.
И мысли далеко, а разум странно чист.
Сон... Какой-то адский кошмар, невыносимо жестокий и несправедливо бесконечный. Нет, неправильно было бы говорить, что ему было плохо с Кайлом. Подло и нечестно. Хику было хорошо с ним, да, даже слишком. Но... Но вы и так знаете все эти "но", вы и так знаете эту сумасшедшую, на грани, переходящую за грань любовь историка к немцу, в которой он горит, подобно мотыльку в пламени свечи. И обязательно сгорит. Непременно.
Артур... Я люблю тебя... Постарайся простить Кайла, он ни в чем не виноват...
Я Вам пишу письмо, зачем мне повод лишний.
Перо бежит само извивами строки.
А дома по весне цветет шальная вишня,
Роняя будто слезы лепестки.
Створка кабинки неожиданно открывается и Андерсон с заботой отца целует царапины на теле Хикару. Я теряюсь в тебе, Андерсон... Как же ты ко мне все-таки относишься? Забытый с утра вопрос, который, чуть в иной формулировке, задавал географ Хику, а тот его обидел резкостью ответа. И через несколько часов Каоин сидит в его душе, после жаркого секса и плачет в сильное плечо, пока его руки вытирают безвольное тело. Японец прижимается к нему, пытаясь понять, разобраться, а лучше - спрятаться от собственных мыслей и чувств, чтобы они не рвали грудь, чтобы внутренний голос перестал вопить в уши "шлюха!". Содрогаясь во всхлипах, он пьет чуть горьковатую воду, оставаясь вновь наедине с самим собой и кутаясь в складки халата.
- Хорошшш, нечего сказать! Строил из себя невинную жертву со Стюартом, мол, чуть не изнасиловали бедненького, а что сделал на следующий день с Кайлом? С тем, кто был с тобой ночью, кто является лучшим другом твоего любимого! Грязная потаскуха, мерзкое отродье своего отца! Интересно, а ты ни чем не заразишь его?
- ХВАТИТ! - последний комментарий был явно слишком лишним. Каоин зажимает уши, мотая головой и пытаясь остановить во всю бушующую истерику. Халат падает на стул, Хикару торопливо одевается, не в силах перестать рыдать. Вновь дрожит, чувствуя, как страшно, чудовищно страшно видеть сейчас Кайла. Даже страшнее, чем Артура...
Цветущих вишен обманный рай.
Воспоминаньям сказать прощай.
Я не сумел, скомкал слова сердца усталый бег.
- Кайл... - снова всхлип, пальцы сжимают косяк двери, а покрасневшее, дрожащее лицо выглядывает из-за двери, - Кайл, почему... Пожалуйста, скажи мне... Почему ты так добр со мной... И так жесток...
Их возвращение не запретить.
Память, как пряха, сучила нить.
Лица, слова, дрогнут едва окна закрытых век.*

*Канцлер Ги - Романс Квентина Дорака.

Нет... Только не ты, Кайл...
Все повторялось как прошлой ночью с Канамэ. Тот же дрожащий голос, те же скованные движения и тот же полный боли и тоски голос. У Хикару перехватило дыхание, он молился проснуться, молился, чтобы все это оказалось сном, страшным, бесконечным. лишь бы это не было реальностью.
Только не ты...
- Хикару, не надо, пожалуйста..
Несколько шагов, дрожащие руки поднимают лицо, а Хик не может оторвать взгляда от глаз Андерсона. Пожалуйста, посмотри на меня тепло. Просто тепло и улыбнись сейчас. Ты же старше, ты же умнее меня, сильнее. Я прошу тебя, Кайл, не делай этого!!!

Поймете ли меня, решите ль удивиться.
Мне право все равно я нынче свой двойник.
Но Вы тоску кляня способны хоть напиться,
А я уже давно от этого отвык.

Поцелуй... Такой, от которого холод проносится вдоль позвоночника, от которого даже нескончаемые слезы останавливаются и невыносимо больно сжимается сердце. Нет... Дрожащие пальцы вцепляются в плечи, до боли, сжимая, хрупкое тело прижимается, губы жадно кусают губы географа, пытаясь найти ту искру, которая была, чтобы убедиться, что это неправда, что Андерсон просто хотел ласки и хотел ее подарить, не более. Ничего... Боль на губах, такого холодного вкуса. Стального вкуса крови.

Что холод, что жара, от Вас вестей не слышно.
Шпионы нагло врут, не зная ничего.
А в комнатах с утра до ночи пахнет вишней.
Надолго ли? Спросить бы у кого.

Объятие и Каоин слышит стук сердца географа. Болеющего, разрывающегося от тоски. От тоски по... Вновь слезы, вновь истерика, такой силы, что он не может остановиться, не может перестать обнимать Кайла за шею и рыдать в сильное плечо. Которое он покрывал поцелуями и ласкал пальцами. Как это можно вынести, как пережить? Должно быть параллельно, да? Но это же уже не человечность, это эгоцентризм... Как же больно, как же невыносимо больно...

Цветущих вишен густая тень.
Не различимы ни ночь ни день.
Я не сказал все, что хотел, кончен запас чернил.

- Кайл... - всхлипы, он уже не может смотреть ему в глаза, уже говорить не может, уже дышать не может от рыданий. Почему все так? За что?! Это невозможно... - Кайл... - Хик отстраняется, прижимаясь спиной к стене и пытаясь вытереть безумно заплаканное лицо. Распухший нос, красные, опухшие глаза, дрожащие искусанные губы, соленую от слез кожу. Резко развернулся и убежал в коридор, спешно обуваясь, хватая пальто и не успевая схватить шарф, вылетает из квартиры в холод, подальше отсюда, подальше из сердца. Его не хватит на всех, его не хватит...
Почему меня любит кто угодно, кроме тебя?.. Мокрые волосы били по лицу, пальто рвалось сзади, а Каоин бежал по улице, ничего не видя и не слыша, едва не попадая под гудящие автомобили и чуть не сшибая прохожих. Как он на бегу умудрился выключить телефон - неизвестно, но смог. Дальше, дальше, дальше от тебя, твоих глаз, Кайл... Я никого не смогу полюбить больше... Даже тебя, теплого и такого чудесного...

Следом за Вами лететь вперед.
Время жестоко, но хоть не врет.
Короток век мелочных дел и человечьих сил.

>>>>>>>>.улицы

>>> университет, стоянка

Как и предполагал Артур, в это время дня в городе было не протолкнуться. Час пик. Простоял на светофорах и перекрестках еще час, он наконец доехал до Андерсона. Не ошибся, вот и его машина, он не ездит на ней в университет, потому что любит гулять пешком. Припарковавшись рядом, Крамм вышел из машины, докурил, поднялся до квартиры. Открыто? Да не то чтобы открыто, распахнуто настеж.
Не понял...
- Кайл? Хик?
Тихо. Ладно, разберемся. Артур прикрыл за собой дверь.
- Кайл?!
Их что, обоих нет в квартире? Что это за дурь такая? Хотя нет... Артур скользнул взглядом дальше, по коридору, и вынужден был схватиться за полку шкафчика, чтобы не упасть. От неожиданного зрелища холод продрал по позвоночнику, подкосились ноги. Почему он лежит здесь, почему он один?
- Кайл!
Подлетев к французу, Артур упал на колени, ладонями поднимая лицо Андерсона. Что с тобой? Он что-то говорил про нездоровое сердце, может, опять приступ? Тогда почему один? Где профессор? Артур склонился над Кайлом, пощупал пульс - слабый, дыхание редкое, слабое, Кайл бледен как лист бумаги, отчего смотрится как благородный вампир из готических фильмов. Крамм поднял его, перенес на постель. Тяжелый... И до безумия соблазнительный, до безумия красив, солнечный бог. Артур собрал мешающие волосы в хвост, закрутил на затылке в тугой узел, заколов подвернувшейся под руку ручкой, лежавшей на столе рядом с ноутбуком. Где у тебя аптечка, несчастье мое?
Взгляд снова скользнул по телу Кайла, машинально отмечая красноречивые красные пятна на шее и груди, смятое одеяло на постели, кое-где даже с кровавыми пятнами. Вы чем тут занимались, господа? Артур прошел на кухню, заглянул во все шкафчики, на все полки, нашел-таки коробку с лекарствами, в ней нашел пузырек нашатыря. вернувшись в комнату, он присел рядом с Кайлом, открыл пузырек и поводил им перед носом француза.
- Просыпайся, спящий принц.

Артур мысленно выдохнул. Если бы Кайл не очнулся, можно было бы вызвать неотложку, но кто знает, что бы с географом случилось за время, пока она добирается сюда сквозь невероятные пробки в центре города.
Хотя, логичнее было сначала её вызвать, а потом уже приводить француза в чувство. Крамм закрыл пузырек с нашатырным спиртом.
- Меня конечно волнует вопрос о том, где Хик, но больше о том, чем вы тут занимались. - он указал глазами на кровь и засосы на золотистой коже. - И кстати, ты мне не говорил о том, что у тебя больное сердце.
Артур снова ушел на кухню, на этот раз вернувшись оттуда со стаканом воды в руках. Странно - на стуле халат с пятнами крови... Непохоже, чтобы он был забыт здесь вчера вечером.
Детектив, блин. Убийство, изнасилование, труп старой женщины под кроватью.
Если серьезно, то Артуру было страшно за друга. Пусть Кайл его отталкивал, пусть любил, что угодно. Но потерять француза было бы равносильно потере родного человека.
- Кайл, я испугался за тебя, - тихо, серьезно глядя на бледного географа. - Может, поедем в больницу? Полежишь там, полечишься, сердце это не шутки шутить.

Мягко напомнили, что Артур посторонний человек, хоть и друг. На том спасибо.
Забытый историком шарф был откровением. Крамм знал, что профессор в порыве может выдать что угодно, но унестись от француза, которому так стремился помочь, и забыть одежду - просто так не унесся бы. Кайл что-то скрывал, и свежие засосы на нем были оставлены однозначно не его партнером. Равно как и свежий испачканный халат. И кровь на покрывале. Артур нахмурился.
- Кайл, мне кажется, что ты что-то от меня скрываешь.
Сигареты действительно были на полке над телевизором. Вишневые, крепкие.
- Не против? - Артур вытащил одну из пачки, передавая её Андерсону, вытащил из кармана брюк зажигалку, прикурил, подкурил Кайлу, затянулся, расслабленно облокотившись на подоконник рядом с брюнетом. Глаза Кайла были почти черными, опять, тягучего оттенка, в них затягивало, и Артур отвернулся, выдыхая дым в мокрую морось. Кроме холода и равнодушия в них ничего не было, но отчего-то хотелось тонуть в них, распадаться на части и находить себя вновь на дне этих омутов.
- Ты тоже говорил, что любишь меня. Значит, во мне есть что-то, что вас притягивает.