коридор>>>>>

Вновь страх. Дикий, непонятный страх, за объяснение которого Хикару отдал бы сейчас все. В надежде, что Артур вновь спит, Хик планировал осторожно прокрасться в его палату, поставить букет в вазу и немного постоять рядом, наблюдая за безмерно дорогим и любимым человеком, от которого сегодня так убежал. Почему он это сделал? Объяснить сложно. Слишком испугался своего порыва, испугался того, что немец оттолкнет его, перестанет разговаривать, возненавидит, станет презирать. Страх перед неизвестностью - самый сильный страх.
Плюс, посторонняя и щемящая грудь мысль противно вилась в голове, заставляя судорожно сглатывать соленую слюну.
А вдруг... У него есть кто-то?
Любимая девушка, любимый молодой человек. Он был точно не женат, но отношений-то никто не отменял. А если его вторая половинка волнуется? Если не знает где он и что с ним? А если... Она там?
Историк резко остановился у двери, в нерешительности протянув руку. Вдох-выдох, вдох-выдох, и не стоит сердцу так больно биться в груди, будто отстукивая какой-то навящевый ритм.
Раз два три, Раз два три, Раз два три... Вальс? Вальс!
Артур... И почему, только при мысли об этом человеке, сердце пропускает один удар, становится немножко не по себе и улыбка появляется на тонких губах?
Потому, что я его...
Кивнув, он очень аккуратно открыл дверь в полутемную палату и так же бесшумно затворил ее за собой. Развернувшись, он уже хотел подойти к тумбочке, где днем видел вазу специально для цветов, и кувшин с водой, как...
- Герр...
Замер прямо у двери, едва ли не вжавшись в нее спиной. Вовремя крепче сжал руку с букетом, чтобы красивые цветы не упали на пол. Он явно не ожидал, что немец уже будет стоять и смотреть в окно.

Наивность... Самая невинная и самая пустая черта характера, что может быть в человеке. Наивность чувств, мыслей, действий, взглядов и ценностей, плавно перерастающая в слабость, ненужность и бесполезность. Одиночество. Отсюда оно - из-за веры в хеппи-энд, из-за надежды, что все всегда будет хорошо, из-за иллюзий и ожиданий сказки. Пытаясь все упростить, ту усложняешь все до черты, до предела, заходя за который накалываешься на пику реальности. По самое сердце, пронзая его насквозь. Глупое, наивное сердце.
Наивно полагать, что в 26 лет ты сможешь вернуть то, что потерял, чего у тебя не было или, что ты забыл. Бегать за голубями, улыбаться незнакомцам, делать "колеса" на глазах у изумленной публики, шептать признания и забирать свои слова обратно. Жизнь - это слишком жестокая игра. И пусть правила в ней устанавливаем мы сами - от этого она не становится легче. Мы дорожим лишь любимыми людьми, стремимся сделать их счастливыми принося им самую нестерпимую боль, сами же, испытывая какую-то мазохистскую радость агоний. Стремление сделать кому-то хорошо, стремление быть с кем-то, сжимать его ладонь и греть чужое сердце - наивность, да и только.
Каждая душа закована в плотные доспехи эгоизма, разрушить которые, с каждым прожитым годом все труднее. А мы стремимся, мы бьемся в запертые двери, мы идем наперекор толпе, мы наступаем себе на сердце, защищая свою гордость. "Не сдаваться! Не отступать!". Но если путь ведет лишь к несвободе, лишь к темноте и ты это чувствуешь - ты будешь упорно идти по нему, терзаясь сомнениями, пока не дойдешь до тупика, о котором знал и расплачешься, понимая, насколько бесцельно ты прожил свои годы. И все из-за наивности.
Не лги себе.

- Прости меня...
Так тихо, что сам не услышал. Будто кто-то вырвал голос из груди мужчины, наказывая его за собственный страх и нерешительность, лишая возможности исправить свою ошибку. Дрожащая рука медленно кладет букет на столик с лекарствами, уронив пару пластмассовых ампул на пол. Робкий шаг навстречу. Ощущение непоправимого, кошмарного и совершенного идиотского поступка сковывает душу, заставляя сердце биться пропуская удары и превращая его в бесчувственный орган для перекачки крови. Еще один шаг, шаг навстречу, чтобы... Чтобы сломать себя. Умереть и заново возродиться, если тебя не оттолкнут. Либо рассыпаться прахом, если тебя оценят по достоинству и навсегда отвергнут.
Шаг, шаг, шаг... Вот он стоит перед немцем, неотрывно глядя в пронзительные серые глаза, на самом дне которых тонкой скрипкой выводит реквием глубокая боль. Протянуть чуть дрожащую руку и пальцами, очень нежно, медленно, плавно коснуться шеи. По очереди, как прикасаясь к клавишам рояля, белого рояля, символу тяжелого прошлого. Прикоснуться вновь, будто пытаясь извлечь звук из прохладной и нежной кожи, услышать мелодию, что войдет в резонанс с твоей собственной.
- Прости меня...
И чуть податься вперед, чтобы виском ощутить прохладу бледных скул, чтобы прикоснуться и молиться об ответном ударе, дабы получить сполна за свою глупость, за свою наивность. Поднять вторую руку и положить пальцы на воображаемые клавиши на плече немца, в такт сыграв еще один аккорд, нежно, медленно, прислушиваясь.

Резонанс или диссонанс?

- За что? Я сделал что должен был сделать.
Вновь удивленный взгляд в серые глаза. Как так? Почему? Этого просто не может быть! Снова слова, снова действия, мотивацию которых историк не мог объснить. Никаких догадок, иллюзии вычеркнуты из мыслительных процессов как нечто совершенно ненужное. Непонимание, страх, недоверие себе и своим ощущениям.
Дрожь тела мужчины под прикосновением, теплая ладонь, накрывающая пальцы, биение сердца, так близко и почти в такт собственному. Все-таки резонанс?...
-Всё хорошо.
Опять эта фраза. Слова, которые обожгли губы Хикару и только сейчас обрели тот смысл, которого он даже не мог позволить себе представить. Веки дрогнули опуская васильковые глаза, пальцы чуть сильнее сжали крепкое плечо, а судорожный шепот исходил из самого сердца.
- Никогда, никогда, никогда так не делай больше! Ты мог погибнуть, ты мог стать инвалидом. А если бы все вышло иначе? Ты... Зачем ты кинулся ко мне, Артур? Как ты мог так рисковать своей жизнью?!
Судорожные короткие вдохи и частые выдохи. Голова чуть закружилась от переизбытка эмоций.
- Я мог потерять тебя... Я не хочу... Не хочу терять тебя, слышишь?!
Вновь упрямый и едва ли не безумный взгляд. Обхватил его лицо ладонями, чуть сжимая.
- Прости меня... Но ты единственное, что держит меня в этой жизни...
И прижаться к его лбу своим, приподнимаясь для этого на носки, закрывая глаза, что невыносимо защипало, так же держа его голову. Страх всего дня: за его жизнь, за неизвестность, за его отношение к Хикару, за его отношения с кем либо... Все вылилось в тихую истерику, заставившую забыть все вокруг, всю наивность и неловкость, терзавшую Каоина весь этот безумный день.

- Потому что я не мог иначе. Как может погибнуть человек... которым движет любовь?
- Люб...
Дыхание перехватило до физической боли, глаза дико расширились, глядя в искаженное болью лицо мужчины, что мягко обнял историка, будто сомкнул объятия на крыльях бабочки, не принося ей никакого вреда, но обволакивая заботой, теплом и нежностью. Хикару лишь бестолково открывал и закрывал рот, вроде и пытаясь что-то сказать, но слов не было, как и связных мыслей, что вихрем опавших листьев разлетелись после фразы Крамма.
- Артур...
И тут он почувствовал, что все плохо. Все настолько плохо, что любимый стал медленно сползать вниз, не в силах больше пытаться изображать здоровье. Будто сейчас, так запоздало, Хик понял, что ему же нельзя было вставать, что ему плохо, у него перелом, сотрясение и прочее-прочее-прочее... Фатальная оплошность, непоправимая ошибка!
А Хикару нашел время для выяснения чувств! Идиот, последний придурок, эгоистичная дрянь, черт, черт, черт!
- Нет...
Паника. Схватив мужчину подмышками и стараясь причинить как можно меньше боли покалеченному телу он, напрягая все силы, уложил его на кровать сначала корпусом, а потом поместив туда длинные ноги. Смотреть на него было равносильно ощущению его боли, так же физически, так же невыносимо. Аккуратно положив его голову на подушку, он отскочил от него.
- Держись, я... Я сейчас позову медсестер! Сейчас, подожди, Артур!
Мгновение - и он уже вылетел из кабинета за помощью.

Бестолковая беготня и поиски медсестер ни к чему не привели. Вечерело, на город плавно опускалась тьма. В коридорах больницы был зажжен яркий, отвратительно-желтый цвет, цвет болезни и страданий. Запахи лекарств будто усиливались, вокруг не было ни души, что даже слишком странно для больницы пусть и в выходной день. Неожиданно. здесь, на третьем этаже вспыхнул яркой искрой щиток и свет выключился.
Историк остался один в темном, пустом, полном одинаковых дверей коридоре. Только он и судорожно бьющееся сердце.
Так. Надо сообщить о замыкании. Ведь может произойти возгорание.
Но идти туда, в темноту, в неизвестность... Черт, опять проклятая паранойя разыгралась! Неуловимо, но крайне быстро больничный коридор психологически обрастал чертами злосчастной темной квартиры на Северном переулке, д. 6, кв 17, квартиры Каоина. Руки заскользили по карманам, чтобы сделать последнее более-менее логичное действие - позвонить Канамэ. Но и тут профессора ждало разочарование: телефон лежал в портфеле, что он оставил в белом мерседесе.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Ладно... Хватит на сегодня геройства.
Осторожно дойдя до знакомой двери, он услышал шорох и голоса в конце коридора, у щитка. Ну вот и эта проблема разрешилась.
Зайдя в кабинет, он уже собрался вновь броситься к любимому, чтобы узнать о его самочувствии, как увидел... Его спокойный, тихий сон. Чуть улыбнувшись и не став включать свет, он бесшумно взял цветы, тихо-тихо налил в вазу воды из кувшина и разместил букет белых роз в светло-зеленой вазе на прикроватной тумбочке. Здесь, пусть и тоже в полумраке, но рядом с Краммом было не страшно. Боязнь темноты исчезла еще лет в 13, но из-за всех перенесенных стрессов, периодически выливалась в виде таких вот вспышек.
Красив, как скандинавский Бог...
Не отводя взгляда с самого дорогого на свете человека, он осторожно накрыл его спящее тело простыней, не удержавшись, и позволив себе чуть коснуться губами его волос. Думать не хотелось. Даже, о его словах.
- Потому что я не мог иначе. Как может погибнуть человек, которым движет любовь?
Осторожно, молясь, чтобы не разбудить его, Хикару сел на стул и аккуратно положил свою руку рядом с пальцами немца, не дай Бог, прикоснувшись. Зная о чуткости его сна, он хотел просто, хоть теоретически ощущать его рядом, хотя бы создать иллюзию прикосновения.
Просто верь и надейся. И  он придет.
Тихо... Безумно тихо. До больницы не доносится громкая музыка и гудение гуляющей на празднике толпы. Здесь свой, уникальный, закрытый мир, огороженный высоким каменным забором и расположением в другой части города. Легкий ветерок, на удивление теплый, чуть-чуть ворошил лепестки белоснежных роз, и один из них, что очень плохо держался первоначально, медленно кружась, упал на гладкую поверхность тумбочки.
Но историк уже этого не видел. Он, окончательно вымотанный, спал в дико неудобной позе: положа ногу на ногу, упираясь в колено согнутым локтем и спрятав в ладонь глаза, отчего весь согнулся, закрывая лицо густыми волосами и держа вторую руку рядом с кистью любимого.

Чьи-то улыбки, негромкий смех, бархатистый голос, легкий звон бокалов и переливы лиры. Потрясающий инструмент, по силе и многогранности подобный плачу скрипки. Лишь тонкие женские пальцы могут истинно божественно перебирать сверкающие струны, извлекая звук, подобный плачу ангелов. Скрипка рассказывает миру о людях, а лира - о Высших созданиях. Может поэтому, именно ее мелодия, какой бы быстрой и веселой она не была, всегда имеет оттенок грусти.
Смутные образы, слишком нечеткие, но, кажется, узнаваемые, родные, теплые. Рождают улыбку, надежду и, конечно же, веру в лучшее. Ведь все будет хорошо, верно? Образы кивают и ведут дальше.
Картинка резко меняется, и он оказывается на пристани, одетый в красивое белое... платье? И с длинными светлыми волосами, как раньше. Держится руками за перила и смотрит на лазурь неба, синеву воды и редкие, быстрые пятна чаек над волнами. Дует приятный ветерок, светит яркое солнце.
Оборачивается и замечает подходящего к нему мужчину. Темные брюки, расстегнутая рубашка, светлые волосы, нежная улыбка. А вот глаз будто не видно, невозможно зацепиться за них и хотя бы распознать цвет. Он подходит и нежно берет его за руку, прикасаясь к пальцам губами, и нежно обнимает его, путая пальцы в длинных волосах и шепча что-то на непонятном языке. Хикару рассеянно улыбается и пытается что-то сказать в ответ, но не слышит своего голоса. Мужчина отстраняется, его поза выражает удивление, а губы больше не улыбаются. Хик вновь пытается что-то объяснить размахивая руками, но мужчина качает головой и, будто осознавая свою ошибку, уходит прочь. Снова попытка выдавить из горла хоть один звук, переход на крик, почти истерика, почти слезы, почти попытка догнать, но сколько бы он не пробежал, все равно не может поравняться с ним. Бесконечная пристань, неудобное платье, повсюду волосы и мертвая тишина, что пугала, что, почему-то, напоминала ту страшную тишину у Кинга, в Лангольерах. Миг - и он больно ударяется о доски, запнувшись о платье и растягиваясь возле ног мужчины. Тот оглядывается, губы брезгливо кривятся и раздается единственная фраза, что разрезает тишину своей правдивостью:
Да кому ты, ничтожество, нужно?
И эти глаза... Нет, только не это!

-Артур!
Резко распахнув глаза, он долго пытается понять, где же находится. Больница. Палата. Койка. Что-то не вяжется.
Медленно сел на постели. Почему он лежит? Где Крамм?
Паника, рассеянный взгляд по палате, закушенная губа и нарастающий ужас в дуэте со вспыхнувшей головной болью.
Он... ушел? Ботинок нет, никаких следов... Как же так?
Сжал матрас, глядя в пол и пытаясь спокойно ловить губами воздух, сидя в одинокой темной комнате.
Ты... ушел? Значит и эти слова... И все что было...
- Артур...
Резко вскочил с кровати и бросился к двери. Куда ушел? Он же нездоров. Ключи от машины, слава Богу, в кармане, не пешком же он отправился? А может процедуры? Нет, тогда Хик точно бы не спал в его койке. Или в туалет пошел? Честно пытался выждать десять минут, но на третьей беспокойство взяло вверх. А если он упал? Потерял сознание?! Куда же ты делся, идиот!
Пробежка по этажу не дала результатов, в уборной тоже было пусто. Как загнанный зверь, он метался по больнице, распугивая сонных медсестер, пока не выбежал на улицу.

>>>>>дворик у входа в больницу